– Ну вот, гости пожаловали, – прислушался Баламут к глухому кашлю в сенях. – А хозяин-то и помер…
– Не помер. В обмороке он, – пощупал запястье Тихона Мензель, затем одним ловким движением подхватил у печки берёзовое полено и бухнулся на диван рядом с несчастным торговцем, полено сунув куда-то за спину.
– Ты, это, не шали, – предупредил Баламут, не ожидавший от нового знакомца таких действий, и сам поскорее вооружился нехилым топором.
– Я на всякий случай, мало ли, – тихо ответил Мензель, опасливо косясь на топор.
– Я тоже, – Баламут как ни в чём не бывало уселся за накрытый стол, а топор поставил на полу так, чтобы удобнее было схватить. – Поглядим, кто там к Тише наведался.

Из-за дверей донёсся басистый, слегка булькающий и, как показалось Баламуту, знакомый мужицкий голос.
– Э-эй! Хозяева! Тихоня! Это я пришёл! Как и условились! – пришедший протопал по коридору и ввалился в комнату, где притаились Баламут и Мензель. Тихон недвижно сидел на диване с опрокинутой на плечо головой и приоткрытым ртом.
– Чего это здесь такое? – напрягся гость. Он был медведь медведем – большой, широкоплечий, с виду неповоротливый; со здоровенной головой, похожей на глиняный горшок, толстым носом-картофелиной и колючими зелёными глазищами. Туловище его выглядело как раздутая бочка. На бочку была натянута жёсткая бурая куртка с подогнутым высоким воротником. Такого запросто не одолеешь.
Однако первым, что бросалось в глаза, было даже не наличие шести пальцев на каждой руке, а провисшая жирной лепёхой ярко-красная нижняя губа, округ которой как бы невзначай приспособились редкая рыжеватая борода и такие же точно усы.
Баламут приподнялся от удивления.
– Губарь, ты?!! Вот это да! Не ожидал!
Гость ухмыльнулся, расслабился, оскалил зубы (часть их была золотой, часть отсутствовала напрочь):
– Ага, я.
На радостях старые приятели по-дружески обнялись.
– Ты, Баламут, как тут, чёрт возьми, очутился?! – сжал шестипалой рукой Губарь плечо товарища.
– Забрёл на борщ! – ответил с улыбкой Баламут, а ногой незаметно отодвинул под стол топор.
– А он чего? – кивнул в сторону дивана Губарь.
– Это Мензель, – небрежно махнул рукой Баламут.
– Очень приятно, – встал с дивана Арнольд и приблизился к Губарю.
– Ага, – Губарь отодвинул его в сторону и подошёл к дивану. – С Тихоней, спрашиваю, что? Окочурился, что ль? Чего это ты с ним сделал? Отвечай, давай.
– Ничего не делал. Он сам. А так – дышит вроде, – объяснил Баламут.
– Живой, – подтвердил Мензель.
– Это хорошо. С мёртвыми разговаривать неинтересно. У вас тут с ним дела какие-то, что ли? Или разборки, или ещё чего? – Губарь повернулся обратно к Баламуту.
– Работаем, – неопределённо ответил Баламут.
– Понятно, – Губарь важно прошёлся из одного конца дома в другой и вернулся к Тихону. – И давно он так?
– Нет, вот как ты пришёл, так он и того – упал без сил.
– Хе-хе, – нижняя губа Губаря раскраснелась больше прежнего. – Во даёт. Все ж знают, что нормальных я не трогаю, – Губарь взглянул на свою шестерню.
– А ты всё тем же промышляешь? Сто лет тебя не видел.
– А как же! Во, гляди, Баламут, – Губарь отвернул одну из сторон своей куртки, там на верёвочке висела пара отрубленных пальцев – по два с каждой руки. Ясно было, что принадлежали они в своё время одному человеку. – Иду, значит, третьего дня из Угарихи, тут гляжу – парень возле телеги с колесом ковыряется. Ну, я мимо хотел пройти сначала, а потом как посмотрел, так и обомлел! – Баламут внимательно слушал. – На каждой руке у этого, значит, парня, по семь пальцев!
– Ха, встречал я одного такого, с веерами! Всё здесь по дворам шатался.
– Так он и был, видать. Ну вот – я ж как такое чудо вижу, устоять не могу. Ну, ты знаешь, Баламут. Короче, подхожу к нему, интересуюсь: какие, мол, проблемы. Он: так и так, колесо на кочке с оси слетело. Ну, я говорю, помогу – я во всяких мелочах мастер. Только он мне за это с каждой руки по два пальца пускай отдаст! А он тут помрачнел чего-то, хамить начал… И извиняться отказывается, подгадыш!
Ну, а раз такое дело, то я его сам схватанул, к земле прижал, руки ему через колесо перехватил, пальцы отшиб, да и отрезал ножом. Нож ведь у меня всегда с собой – острый, наточенный, – Губарь похлопал по ножнам на поясе. – Хороший нож – таких не делают сейчас. А этот, обрезанный, давай по дороге в пыли кататься: больно, кричит – и обзывается ещё некрасивыми словами. А я ж не злой – пальцы в тряпочку завернул, колесо на место поставил, паренька кулачком успокоил и в телегу сунул, да дальше пошёл… А он щас, наверное, где-нибудь сидит весь в соплях, у мамки возле титьки плачется!
Губарь по-доброму улыбнулся.
– М-да… – вздохнул Баламут. – Тебя не переделаешь, – всё такой же безобразник.
– Да ну тебя! – покраснел Губарь. – Я всего лишь справедливости хочу – если больше пяти пальцев, то пусть все знают – это Губарь, а не какой-нибудь паршивец из конюшни… А ручки-то мои золотые!
– Это точно… Слушай, а это не ты ли, случаем, золотишка за какой-то ящик отвалить хочешь?
– Чего? – не понял Губарь. – Золотишка, за ящик?!
– Не ты, значит?! – Баламут недоверчиво сравнял приятеля взглядом.
– Ты, Баламут, по делу говори.
– К Тише-то зачем наведался? Не просто так ведь.
– Не просто, – нахмурился Губарь. – А ты?
– И я не просто так, – спокойно ответил Баламут.
Губарь призадумался, повертел головой.
– Так что ты там про золотишко гутаришь?
– Да вот, Тиша поведал, что к нему люди какие-то должны прийти: он им какой-то ящик, а они ему взамен золотом… – Баламут приостановился, – монет целую гору…
– Ого! Вот оно как, – Губарь поглядел на Тихона, потом на Баламута: – А правду говоришь? Ну, впрочем, тебе я верю. Не хрен из лесу, как никак – вместе не одну собаку сожрали. Не кинешь… А вот Тихоня… Торгаш… Все они врут, все даже за рубль деревянный удавятся! Что-то тут нечисто, неправильно. С чего бы это он тебе про свои дела рассказывал?!
Баламут пожал плечами.
– Испугался, может?! Я к нему как бы это, без приглашения…
Губарь опять призадумался, засопел носом, наклонился к мирно лежащему без чувств Тихону.
– Надо бы его в сознание вернуть, – он схватил Тихона за грудки и начал трясти.
– Эй, как бы ему только хуже не сделалось! – обеспокоился Баламут. – Ещё и вправду отбрыкнется! Вон, Мензель – врач, пусть попробует оживить.
Губарь заметил Арнольда и внимательно его разглядел.
– Врач, значит? Знавал я одного… Его так все и звали – Врач. Доврался потом. Ну, да попробуй-ка.
– Сейчас, сейчас… – Мензель аккуратно уложил Тихона на спину, затем пошире распахнул окно, чтобы было больше воздуха, сбегал к стоявшей в углу бочке с ледяной водой, принёс немного в кружке, побрызгал больному на лоб и похлопал ладонью по щекам. Тихон пошевелился малость, что-то даже замычал, но по-прежнему глаз не открывал.
– Ну?! – нетерпеливо сморщил лоб Баламут.
– Сейчас очнётся. Надо дать ему понюхать что-нибудь резкое. Для ускорения процесса.
– У меня из резкого при себе есть одно средство, – засмеялся Губарь, – да только штаны распоясывать неохота.
– Лук подойдёт? – порыскал взглядом по комнате Баламут.
– Пожалуй, подойдёт…
Луковица была разрезана на две части, Мензель поднёс одну половинку прямо к носу Тихона. Тот понемногу стал приходить в себя.
– Я всё слышал… – еле пробормотал он, с трудом приподнимая веки.
Баламут и Губарь подступили к дивану.
– Говори, Тихоня, что ты там про золото трепался? Да про ящик какой-то, – немедленно затребовал Губарь.
– Прям уж так и трепался? – голос Тихона стал чётче. – Ну, сказал кой-чего, уж извините… – слова он произносил неторопливо. – Когда такие товарищи в гости заявляются, – Тихон покосился на Баламута, – и последнюю рубашку отнять хотят, тут от неожиданности и не такое наговоришь… А твоё-то какое дело, Губарь? Ты ж ко мне по другому резону зашёл, верно?
– Да, – почесал затылок тот, – лошадку привёл, какую ты и заказывал – быструю и хорошую, – Губарь подался в сторону, к раскрытому окошку. – Вон она, красавица, травку у соседнего дома щиплет.
– Вот за это тебе, Губарь, спасибо, – Тихон медленно приподнялся и сел, держась дрожащей рукой за спинку дивана.
– Ну и отличненько, Тихоня. Теперь дело за малым, – Губарь показал пальцами жест, означавший, что надо бы подогнать деньгу.
– Будет, Губарь, всё будет, – Тихон смахнул со лба выступившие капельки пота, потом пощупал зелёную полосу на шее и поднял воротник. Лицо его порозовело.
– Когда будет?
– Скоро. Рублей пятьсот – шестьсот я тебе могу прямо сейчас заплатить, деревянных. Остальное – позже.
– Позже? – насторожился Губарь. – Это когда же? Когда ты уже на другом краю земли будешь? Э, нет, брат, так не пойдёт.
– Знаю, – печально цокнул языком Тихон. – Только других денег у меня сейчас нет…
– Нет денег – нет и лошадки, – спокойным тоном отрезал Губарь.
Тихон понурил голову. Он уже полностью пришёл в чувство.
– Глупый ты, Тиша, – улыбнулся Баламут. – Я же говорю – давай дом. Его продать неплохо можно. Вместе со скарбом тысяч на десять, может, потянет. И мне должок, и Губарю торжок.
– Дайте-ка попить, – попросил Тихон.
Мензель взял со стола крынку с квасом и подал недоверчиво глядящему по сторонам торговцу. Тихон отхлебнул, сказал "Э-эх" и встрепенулся.
– У меня, Губарь, на чёрный день немного железных и медных рубликов запрятано… В заначке… Вон там, на печке, за склянками. Как раз наберётся, сколько нужно.
– А не врёшь? – озадаченным тоном спросил Губарь.
– Не вру, сам погляди.
Губарь направился к печке.
– Прямиком за баночками, слева. Кулёк чёрненький.
– Не вижу ничего! – ответил Губарь, приподнявшись на цыпочках.
– Да не, Губарь, слышь, ты неправильно смотришь! Левее надо!
– Что-то ты, Тиша, не договариваешь, – заметил Баламут.
Тихон примолк и, всё так же сидя на диване, продолжил исподлобья наблюдать за широкой спиной Губаря.
– Погоди-ка, тут вроде есть что-то, мешочек какой-то! Ну, точно! И внутри брякает! Деньги вроде!

Баламут повернулся лицом к столу и тут же понял, что уходит: страшная боль в одно мгновение растеклась от затылка по всему телу. Он полетел в пустоту. Стремительно приблизился дощатый пол, всё вокруг залило красным и почернело…

– …Живой? Молодец, крепкая башкулина у тебя, брат, – Баламут почувствовал на лице мокрую тряпку и приоткрыл глаза: всё плыло, как в тумане. Губарь и Мензель склонились над ним, тревожно вглядываясь в хмурое и багровое Баламутово лицо. – Иной на твоём месте уже бы с прадедами общался. Вон, Мензелю спасибо – знает своё дело.
– Крепкий череп, это точно, – тревожно и несколько нервно сказал Мензель. – Таким бревном отхватил… А это ж я его на диване оставил…
– Бывает, – пробормотал Баламут, нащупывая рукой макушку. – Не переживай…
– Ты извиняй, друг, – продолжил Губарь виноватым голосом. – Тряпка только половая была. Пришлось ею тебе морду прикрыть.
– Это ерунда… – Резкость в глазах улучшилась, и Баламут вспомнил о причине своего теперешнего состояния. – А где Тиша?!... – прорычал он сквозь зубы и попытался встать, но не смоглось.
– Ушёл, сукин сын. Через окно удрал, – Губарь сердито зыркнул в сторону окна. – И, главное, на лошадке моей, а скачет она резво… И не заплатил! – Губарь достал небольшой мешочек и запустил туда руку. – Вот его медяки дрянные! – на ладони показалась кучка потёртых, на удивление ровных по краю, диковинных монет. Баламут отметил, что на них, в отличие от настоящих денег, имеются какие-то рисунки – кажется, там были изображены птицы. – Вот! Безделушки поддельные! – Губарь спрятал монеты. – А ты лежи, не вставай пока.
– А куда хоть удёр, видели?!
– Да известно куда – подальше отсюда.
– И как он быстро так расчухался?!...
– Привычный? – предположил Арнольд.
Баламут притих и облизнул губы.
– Эй, а почему у меня вся рожа в борще?!! – распознал он знакомый вкус и вновь попробовал сесть. На этот раз удалось – туман вокруг стал развеиваться.
– Это ты, когда падал, локтём горшок зацепил, – объяснил Губарь.
– Да? Ну ладно… Не клеймо – ототрусь, – махнул рукой Баламут, оглядывая себя: вся одежда была заляпана. – Сбежал Тиша, значит… А сколько времени-то прошло, как я вырубился?
– Да уж с час, наверное.
– Меньше, – поправил Мензель. – Далеко уйти он не мог.
– Надо его догнать! – Баламут вскочил с дивана. В голове шумело, самого немного покачивало, но на ногах устоять получилось. Видно, старая сосновская закалка сказывалась. – К бабёнке его заглянуть! Он туда только и мог побежать сразу…
– Погоди, Баламут. Накинь хоть, что ли, а то весь красный, как помидор, – Губарь протянул какой-то плащ. – Идти-то можешь?
– Ещё как! – отогнал сомнения Баламут, набросил на плечи странное одеяние, и, никого не дожидаясь, выскочил в сени, а потом и на улицу, где чуть ли не бегом собрался было отправиться на поиски негодяя Тихона, однако неожиданно путь ему преградили трое.

Перед ним стояли Суслик, парень по прозвищу Колун, из отморозков – бритый, но оттого ни разу не умный, и бородач южной внешности, которого Баламут не знал – со злым и замученным видом.
"Сейчас будут бить. Ногами", – оценил обстановку Баламут.
– Сейчас будем бить. Ногами, – с усмешкой сказал Суслик.
– Три дня ещё не прошло, Хо… Суслик! – выдохнул Баламут, соображая, что и к чему. – Какой смысл?
– И впрямь, никакого, – зевнул Суслик. – Вечера дождаться надо – тогда всё по-честному будет.
– Как это так? – удивился Баламут.
– Ну, два дня позади, а третий на исходе – а денег ты мне до сих пор не принёс. Кажется, понятно изъясняюсь.
– Ты чего, Суслик?! – ещё больше удивился Баламут. – Как это два дня позади?! Ты ж вчера мне только об этом сказал!
– Чё дурачка-то строишь из себя, Петро, а? – Суслик с интересом посмотрел на Баламута. – Вид у тебя и впрямь какой-то дурацкий. Куда нарядился-то? Тихона ищешь, поди? – Суслик гаденько улыбнулся.
Баламут ничего не ответил. Перед глазами поплыл туман, на какие-то мгновения скрыв нежданно-негаданно появившегося Хорька. Тем временем подоспели Губарь и Мензель.
– О, да ты не один! – обрадовался Суслик. – И Губарь здесь! Давненько я тебя не встречал…. Тебе, Губарь, Тихон привет передаёт!
– А больше он мне ничего не передаёт? – поинтересовался сердитый Губарь.
– Нет. Сказал, что рад был знакомству, – Суслик усмехнулся.
– И где же он?!
– На полпути к кладбищу, – подмигнул Суслик, а потом подошёл к Мензелю. – А ты кто такой? Что-то лицо больно знакомое, а вроде я тебя и не знаю…
"Вот-вот", – подумал Баламут. Голова гудела.
– Арнольд Мензель, лекарь, – улыбнулся Мензель. – Я из Ивановки сюда прибыл.
– Из Ивановки? А здесь что делаешь?
– Тихона лечить пришёл. Заболел он.
– Лечить? – прищурился Суслик. – Лечить-то мы все умеем.
– Эй, а я его помню! – вдруг оживился Колун. – Он же у Сивуна прислуживал! На побегушках был! Точно, точно! Его все Зюзей звали!
– Интересно, – задумался Суслик и посмотрел на Арнольда. – Правда, что ли?!
– Не знаю, о чём вы говорите, – наморщил лоб Мензель и отпрянул.
– Ага! – продолжил Колун. – Сивун говорит: Зюзя, принеси то, Зюзя, принеси это! Зюзя, сделай то, Зюзя, сделай это! И несёт, и делает! А куды денешься?! Не принесёшь, не сделаешь – так бошку отрубят! Бориска может!
Суслик задумчиво почесал щетинистый подбородок.
– Ладно. Вернёмся к нашему должнику. Так, значит, Баламут, денег я от тебя не дождусь?! Нехорошо…
– Сегодня, понятное дело, не дождёшься, – пришёл в себя Баламут. – Сам же вчера сообщил, что я тебе долг в три дня вернуть должен. А тут и суток ещё не прошло – а уже требуешь! Так что, это скорее с твоей стороны как-то нехорошо получается.
– Точно так, – подтвердил смекнувший ситуацию Губарь.
– Суток, говоришь, не прошло? – Суслик оглянулся на бородача. Тот пожал плечами.
– Ну да, – ответил Баламут. – Но я вот что думаю, Суслик. Тиша из дому сбежал, при этом моей голове ущерб нанёс, а сам он мне тоже денег задолжал. Почему бы тебе его домишку-то и не прибрать?!
– А ты думаешь, что Тиша только тебе должен? – сверкнул Суслик глазами. Вид у него стал набыченный, как у готового к атаке раззадоренного хорька. Баламут наблюдал таких в Сосновке. Местные пацаны развлекались, стравливая двух хорьков между собой или с собакой.
– Зайдём-ка в дом, – предложил Хорёк.
– Мы там уже были, – попытался отвертеться Баламут.
– Пошли, пошли! – двинулся на Баламута Колун.
– Эй, спокойнее, – рука Губаря потянулась к поясу, где висел нож.
– А ну-ка! – крикнул Хорёк и взмахнул рукой. Тут же откуда ни возьмись появилось четверо здоровяков – трое сразу же набросились на Губаря. Тот успел выхватить нож и даже ударить одного из нападавших в ногу, но уже через минуту оказался лежащим на земле со связанными за спиной руками. Два крепыша, вооружённых дубинами, уселись сверху на его могучую спину и ноги. Губарь всячески пытался их сбросить, извивался, ругался, но всё было тщетно. Те только посмеивались.
Баламут и Мензель попытались отбиться, но ничего серьёзного сделать не успели, и их просто затолкали в дом, сильно скрутив при этом руки. Следом кое-как затащили Губаря, угрожая ему собственным же ножом. Внутри его опять повалили лицом вниз.

– Ну и беспорядок тут, – оглядел Суслик комнату с опрокинутым столом и красным озером борща на полу.
– Приберись, – предложил Баламут. Один из молодцев тут же ткнул его кулаком по горбушке.
– Спокойно! – сказал Суслик, потом увидел раненного здоровяка, присевшего на диван, и обратился к Мензелю: – Эй, ногу ему перевяжи, что ли. Если ты и вправду лекарь.
Арнольд молча пошёл исполнять сказанное.
– Смотри-ка: и точно Зюзя! – оскалился Колун.
"Сегодня на диване приёмный день", – заметил Баламут.
– Надо обыскать дом, – раздался чей-то настойчивый голос. Оказалось, что его подал бородач. Он тут же засновал туда-сюда: сунул нос за печку, в подпол, по лесенке в углу слазил на чердак. Затем выбежал во двор, откуда вернулся через несколько минут.
– Ничего нет, – печально вздохнул искатель.
– Таки правду сказал, торгаш, – пробормотал Суслик. – Нет ящика.
– Так это ты, стало быть, золота кучу отвалить собирался? – заговорил Баламут. – За ящичек-то.
– Где он?! – бросился к нему бородач.
– Ящик? Наверное, там, где ему и положено быть. То есть, не у меня.
– Ты его видел?
Баламут отрицательно покачал головой. От этого внутри замутило, и что-то от одного виска как бы перекатилось к другому. Заныл затылок.
– Хм, многовато знаешь, – озадачился Суслик.
– Сколько под шапкой помещается, столько и знаю, – ответил Баламут.
– И они тоже знают? – кивнул Суслик на Мензеля, закончившего перевязку, и тяжело дышащего на полу Губаря.
Баламут промолчал, опять ему сделалось нехорошо. К тому же, заболела коленка: видно, или ударился, когда падал, или к Тихону в жилище запихивали чересчур рьяно.
Суслик сосредоточился на какой-то мысли и после непродолжительных размышлений обратил на Баламута свой хитрый, что-то гадкое задумавший взор.
– Хочешь, чтобы твои товарищи живы-здоровы остались?
Баламут не на шутку встревожился, он давно отвык, чтобы ему ставили условия, да ещё такие.
– Губаря не возьмёте! – вдруг вновь засопротивлялся Губарь, вскочил, грудью оттолкнул ближнего здоровяка, но снова его одолели и повалили, после чего заткнули рот кляпом, наспех сделанным из половой тряпки.
– Будь проще, Губарь, – посоветовал Суслик. – Ты, как я знаю, до пальцев лишних охотник. А у самого-то сколько их? Четыре? Всего, стало быть, двадцать четыре. А может, тебе одного достаточно? Чтоб в носу ковыряться было чем.
Губарь промычал что-то весьма ругательное, задёргался, но его только прижали крепче, чем прежде.
– Вот. Лежи и не рыпайся.
– Чего тебе ещё надо, Суслик? – злобно спросил Баламут. – Денег я тебе никак до вечера не соберу столько, сколько нужно. А Губаря, да и Мензеля тоже, – нечего их к моим делам примазывать.
– Теперь это и их дела, – цокнул Суслик. – А отвечать тебе, Петро. Вот как ты себе представляешь такую картину: некий Баламут, с подозрительно тёмным прошлым, бывший вышибатель долгов, а теперь и сам весь в долгах, да ещё и пьянь – совершил разбойное нападение на дом мирного торговца. При попытке задержания сопротивлялся, ранил привластника и сбежал. К счастью, двух его подельников удалось обезвредить, за что спасибо бесстрашным дружинникам. Торговца же нигде нету. Значит, что? Куда делся? Его взяли в заложники! А потом, скорее всего, убили. И невесту его заодно. Свидетели подтверждают. Ну как тебе, Петро?
Баламут помрачнел. Суслик ехидно улыбался.
– Помнишь Кордон?
– Как же забыть… – Баламута качнуло. Воспоминания были самые дурные.
– Ну вот. Раз уж ты совсем от лап отбился, лучше тебе всё, что скажу, сделать.
– Что сделать?
– Ничего особого, Баламут. Просто выйдешь на улицу, найдёшь лошадь и в деревню одну поедешь. Лесовка называется.
– Где это ещё?
– На самом севере, за холмами – туда только одна дорога.
– За холмами… Это Северная которая, что ли?
– Она самая, – Суслик выдержал паузу. – Теперь слушай дальше: как прибудешь на место, найди там старосту и узнай, куда он ящик наш дел. Пусть отдаёт.
– И что, отдаст? А если не отдаст?
– Если не отдаст, то дальше всё просто, Петро, и ясно, как день. Кстати, хороший сегодня день, только жарковато чуть, – Суслик покосился в окно.
– Ад под ногами горит, – напомнил Баламут.
– Ну-ну… – оскалился Суслик. – В общем, Петро, если староста ящик отдаст, то ты его убей и голову отрежь, да нам принеси. А если не отдаст, то тем более убей и тем более голову отрежь и нам принеси, чтобы мы видели, что ты в деревне был. Башку отвинти – и порядок. Топорик есть?
– Да это… Как же так?!! – испугался Баламут. – Я ж этим с самого Кордона не занимаюсь!
– Такова жизнь, Баламут: ко всему рано или поздно приходится возвращаться, и ничего ты с этим не поделаешь. Одной смерти не миновать, зато двум не бывать, – Суслик с поддельной грустью в глазах глянул на прислонившегося к стене Мензеля и всё ещё трепыхающегося на полу Губаря. – А я тебе, Петро, должок спишу. Не весь, конечно, но частичку обещаю, так и быть. За старые заслуги.
Баламута замутило не на шутку.
– Хорёк ты поганый, – только и смог выдохнуть он.
– Зря ты так, Петро, я же могу и передумать, насчёт долга-то. Или насчёт дружков твоих, – Суслик отошёл в сторону и сел на диван. – Четыре дня тебе даю, так и быть. Целых четыре дня! Раз уж трёх тебе мало.
– Ящик принеси, если найдёшь! – опять неожиданно раздался грозный, но усталый голос бородача. – Железный такой ящик, большой! Внутрь не заглядывай, понял?!
– Понял, – опустил голову Баламут, едва себя сдерживая.
– Проводите его до крылечка, – приказал Суслик.
Двое здоровяков взяли Баламута под мышки и отвели к выходу. Сойдя с крыльца, Баламут упал на колени и выплеснул накопившуюся внутри горечь прямо на пыльную дорогу.

Отдышавшись, Баламут поспешил домой. Шатаясь, хватаясь за заборы, не помня себя, он кое-как добрёл до родимых стен. Увидев себя в зеркале, Баламут скривил физиономию и немедленно оплеснул её водой из умывальника. Баламуть, зазывавшая пойти в кабак, напиться там до исступления, до безумия, а потом убраться из Михайловки подальше, в какие-нибудь неизведанные края, куда и охотники за диковинками не забредали, и опять забыть всё, отошла. Нельзя было откладывать ни минуты.

Собрав дорожный мешок, Баламут дрожащими руками вытащил из-под кровати топорик. Последний раз им приходилось рубить бошки курам. Теперь дело сталось за лошадью. По соседству жили старик со старухой – им Баламут иногда колол дрова и помогал по огороду, за что ему доставалась часть урожая – лошадь была у них. На ней старик ездил за сеном и в соседнюю деревню к куму. На счастье Баламута, сейчас лошадь была в стойле. Хозяин сидел неподалёку на завалинке. Старик оказался в приподнятом настроении, потому договориться удалось быстро. Наладив и закрепив седло, Баламут вывел лошадёнку на улицу и уже через несколько минут ехал на север.

Лошадь оказалась не в пример той, на которой ускакал Тихон – неказистая и умученная жизнью. В стойле она выглядела куда лучше. "Хорошо, хоть подкованная", – подумал Баламут. – "А Тиша, наверное, сейчас скачет на доставшейся даром кобылке где-нибудь далеко, среди ромашек и полевых трав, да ещё и с девицей за спиной – счастливый и разудалый. Хотя, что там Суслик-Хорёк говорил? Может, наоборот, лежит в какой-нибудь канаве возле дороги с горлом перерезанным… Какая дорога на кладбище ведёт? Все вроде ведут…"

Вскоре Баламут и вправду доехал до кладбища, где остановился и огляделся. Слишком странно и подозрительно быстро всё происходило вокруг. Утром ещё в своей постели валялся, а сейчас уже в седле едет не понять куда. А всё этот Хорёк, который слово не держит. Так вдруг и в этот раз не сдержит?... Это ж с чего бы да вдруг он Губаря с Мензелем четыре дня в пленниках держал?!
Голова отчего-то закружилась, и Баламута резко качнуло вправо.
– Не падать, Баламут! – скомандовал он себе.

Чтобы ветер не рвал волосы, Баламут обвязал голову тряпкой, запахнул Тихонов плащ. Закрыться им толком не удалось, поскольку почти все завязки оказались разрезанными. Проверил ещё раз топорик, прицепленный на ремне. Выпрямил спину, расправил плечи, почувствовал себя бодрым и злым.

Путь впереди лежал ещё длинный. Баламут прикинул, за сколько его можно одолеть – получалось, что если лошадь гнать быстро, то и за день есть шанс управиться – до Лесовки, как было известно Баламуту, километров с сотню, и ещё немножко. Вот только лошадь доверия не вызывала. Отбросив сомнения, Баламут ударил ногами по бокам несчастного животного и пустил его галопом.

Замелькали по обе стороны от дороги поля, мелкие деревни с добрыми белыми избами и кривыми чёрными хибарами, зазвенели перелески, замутнели останки каких-то древних, бесформенных развалин средь кущей, затянутые мхом и огромными трещинами, которые всё шире раздвигала рвущаяся вверх, к жизни, всесильная трава.

Скоро показались поросшие зеленью холмы. Вокруг Михайловки лесочки были редкие и светлые – наполненные солнцем и простором, перемежались с полями и лугами. Возле таких сёл как Сосновка лес уже стоял посерьёзнее, погуще, но тоже вполне обжитой. Здесь же, приметил Баламут, всё было покрыто тёмным и густым ельником. А угрюмые да молчаливые сосняки и березняки нагнетали тревогу. Чтобы разрубить лесную тишь, Баламут стал бить лошадь пятками по бокам и орать что-то невнятное, но только зря посадил голос.

Из-за горизонта выползали сумерки. Лес дышал на одинокого всадника влагой и июльским вечерним маревом. Холмы кончились, а на дороге стало встречаться всё больше луж, что удивило Баламута, поскольку в Михайловке уже, наверное, вторую, а то и третью неделю стояла жара.

Дорога стала прямее, однообразнее, а Баламут весь ушёл в себя и не замечал, как тяжело задышала лошадь, продолжая гнать её вперёд. На одном из ручьёв та резко остановилась, отчего не ожидавший такого подвоха Баламут вылетел из седла и больно ударился спиной о дерево – лошадь же повалилась на землю, громко сопя.
"Неплохо", – поднялся, держать за своё ушибленное тело, Баламут. Он поднял топорик и подошёл к кобыле – та громко вздохнула и испустила дух.

…Хоть и стемнело уже, но дозорную башню Баламут заприметил ещё издали – свет луны хорошо выдавал её очертания, а тусклый огонёк на самом верху говорил о находящихся там людях. Миновать её лесом, тем не менее, стоило некоторого труда – кто-то, как будто специально, навалил в округе коряг и ветвистых деревьев.

Выбравшись кое-как на опушку, Баламут понял, что он на месте. За нешироким пшеничным полем виднелась деревня – Лесовка. Быстрым шагом Баламут добрался до ворот. Те оказались заперты, и поблизости никого не было видно. Поскучав недолго и уже собравшись искать лазейку, Баламут вдруг услышал где-то позади шаги и вроде бы фырканье лошади. Он оглянулся и прислушался – похоже, что кто-то направлялся сюда. На всякий случай Баламут прислонился к изгороди, укрывшись в темноте.

Вскоре на дороге показались три человека: один конный и двое пеших. Когда они подошли к воротам, стало понятно, что люди эти явно из местных: верхом – седой старикан, другой – мужик, каких много, а третий – совсем ещё молодой и, кажется, одет как охотник. Баламут немного успокоился. Решив проявить себя, он вышел на свет. Люди от неожиданности остановились.
– Эй, где тут у вас староста живёт? – Баламут напряг глаза, но это тут же отозвалось болью в затылке. – Отведите меня к нему!