– Ну вот, гости пожаловали, – прислушался Баламут к глухому кашлю в сенях. – А хозяин-то и помер…
– Не помер. В обмороке он, – пощупал запястье Тихона Мензель, затем одним ловким движением подхватил у печки берёзовое полено и бухнулся на диван рядом с несчастным торговцем, полено сунув куда-то за спину.
– Ты, это, не шали, – предупредил Баламут, не ожидавший от нового знакомца таких действий, и сам поскорее вооружился нехилым топором.
– Я на всякий случай, мало ли, – тихо ответил Мензель, опасливо косясь на топор.
– Я тоже, – Баламут как ни в чём не бывало уселся за накрытый стол, а топор поставил на полу так, чтобы удобнее было схватить. – Поглядим, кто там к Тише наведался.
( Читать дальше )

Солнце за тучу садится – к дождю. Зарницы по небу катятся – так то в поле хлеба зреют. А вот если средь бела дня небо ясное потемнеет, да всполохнётся что-то на нём, да вдруг ещё и пыхнет ярким светом и зашумит без ветра и без грозы – вот это непонятно.

Когда Семён со стариком Бухатычем вернулись с покоса, над деревней небо задыхалось гарким дымом – дозревал сгинутый пожаром Евсеев дом. Все вместе затушили его – кто водой поливал, кто землёй забрасывал, и к ночи пламя унялось. Люди, попричитав и наговорившись, разбрелись по домам. Лишь осталась трусить вокруг пожарища несчастная Евсеева собачонка, остававшаяся на дворе после смерти хозяина – её подкармливали Белобороды. Она, вся в саже, то жалобно скулила, прижимаясь к земле, то тыкалась в обгоревший забор и тут же отскакивала прямо на пепелище, но, обжигаясь о горячие ещё головешки, с плачем отпрыгивала взад. Пришёл Михаил Белобород, с трудом поймал её под мышку и унёс домой.

Бухатыч тоже приковылял поглядеть на сотворившееся безобразие. Он постоял с зеваками, посмотрел на вытекающие из чёрной кучи белёсые струйки дыма, тяжело вздохнул и отправился в дом к старосте. На веранду, где Бухатыча определили спать в первую ночь, он пробирался окольным путём – через огород. Не хотелось ему лишний раз встречаться с Жилой, а сам тот заходить к нему стал отчего-то нечасто.

Семён же свою голову забивать всякой ерундой не желал и сразу отправился домой – на боковую. Наработавшись в поле, спал он как убитый, позабыв обо всём на свете. Ночью сизые облака затянули небо. Накопились, надвинулись плотной стеною оттуда, куда так настойчиво плыли вчера, нагнали сновидений на спящую во тьме деревню.( Читать дальше )

– Баламут, да ты крут! – сказал сам себе Баламут и запрокинул четвёртый стакан.
Жизнь его потихоньку шла под крутой утёс на берегу Большой реки, где давно уже ждал потемневший от сильных ветров и гниющий от влаги кедровый крест. Баламут сам поставил его там когда-то.
– Плесни-ка мне, красавица, ещё водки! – крикнул Баламут подавальщице. Он сидел за обтёртым деревянным столом в кабаке. Подавальщица принесла бутылку, Баламут выложил из карманов своих поношенных, но терпеливых дублёных брюк пять деревянных монет.
Пятый стакан в горло лезть почему-то не хотел, и Баламут откинулся на подпорный кирпичный столб. Это было его любимое место здесь.
– Пропади оно пропадом, – заругался Баламут спустя несколько минут и, так и не допив заказанной водки, побрёл прочь. Внутри было нехорошо.
На выходе из кабака на него вдруг набросился какой-то грязный забудылга, всё одеяние которого состояло из оборванных шкур.
– Эй, браток! Дай денег! Дай денег на пожрать! Ты – выпил, я тоже хочу! Дай денег!
– Отвяжись, – буркнул Баламут и посмотрел на носки своих запылённых ботинок.
– Нет, браток, ты пойми, – продолжал забулдыга. – Ты пойми, браток, я только выпить хочу! Бухла, водки – чего-нибудь. Выпью – и засну! А ты мне пару монеток хоть дай! А, браток?
– Я тебя нигде не мог раньше видеть?! – спросил у того Баламут.
– Да я тут по вечерам отдыхаю, браток! – ответил забулдыга, расчёсывая грязными ногтями кровоточащие раны на груди.
– Точно, – сплюнул Баламут.
– Ты пойми, браток, мне только несколько монеток нужно! Деревянных! Не надо железных, медных не надо, золотых тем более не надо! Просто – чтоб выпить и забыться. Дай, а?
– К чему всё это? – спросил зачем-то Баламут.
– Я ж человек простой, – захрипел забулдыга. – Сегодня – пью, а завтра – нет меня уже. А выпью – на душе хорошо становится. Так, глядишь, и до самого четвёртого пришествия дотяну. Дай деньгу! Пожалуйста, браток!
Баламут уныло взглянул на густо копошащихся в волосах нищего вшей и брезгливо отвернулся.
– Знаешь, что, старикан, – сказал Баламут, погодя. – На, вот тебе два деревянных рубля, – он достал из кармана монетки и кинул забулдыге. Тот проворно поймал их в воздухе, как будто только этим всегда и занимался. – И ещё. Там, внутри – на крайнем слева от входа столе, у колонны, я водку из стакана не допил – можешь утолить свою жажду. Только смотри, не задерживайся шибко – а то вшей напустишь. А я там сам посидеть люблю.
– Спасибо, добрый человек! Спасибо, брат! – закричал забулдыга и стал кланяться в ноги. – Не зря мне Господь знак подал! Не зря!
– Всего хорошего, – оставил его Баламут.( Читать дальше )

Июль ворвался в деревню безоблачной жарой, запахом лесных ягод и свежескошенного сена. Ночное небо то и дело пронзали зарницы. Поля накрылись густым зеленовато-жёлтым ковром ржи и пшеницы, заколыхался на склонах бирюзовый овёс, лён проснулся по бочинам речек и мелких болотец. Луга и широкие лесные поляны засияли благоухающими разноцветами, прежде всего, ромашками. Коровьи стада уходили рано утром пастись в буйно цветущем клевере на пологих склонах и берегах Полёвицы. А вечером, нащипавшись сочной зелёной травы, возвращались сытые, но, как всегда, не нагулявшиеся.

По ночам, не меньше трёх раз на неделе, проливались стремительные дожди. Утра были свежи росой, проносился над деревней туман. Днём всё высыхало на горячем солнце, и природа ещё шире расправляла плечи, наливаясь пышнотой. Потянулись в лес хороводы ягодников и грибников – за земляникой и маслятами. В сосновые боры и кедрачи зачастили белки. Мужики готовили луки для охоты на уток, а на северах били зайца и оленя. Плотники стучали топорами в мастерских. Пасечник Крикалёв со всей семьёй возился целыми днями со своими пчёлами. В огородах виднелись согнутые спины жителей. Кипела работа на полях и сенокосах.

После прихода Вытней жизнь на первое время стала неспокойной. К счастью, они больше не являлись, но и одного раза хватило, чтобы лица жителей деревни приобрели странную черту – незаметную, едва различимую, но одинаковую у всех. Лёгкая тревожность, напряжение чувствовались во взглядах: и добродушных, и сердитых, и сладостных, и ветхих. Нет-нет, да и кольнёт кого-нибудь странный оклик. И непонятно: то ли беспокойство и тревога выражается в нём, то ли безразличие и неописуемое равнодушие. Пожалуй, лишь в делах все находили какое-никакое утешение и отвлечение от напущенной жути. И только теперь, когда июльское солнце немного растопило навеянный ужасными лесными тварями страх, люди более-менее начали приходить в себя.( Читать дальше )

Тяжёлые пары тумана ещё вяло передвигались то от реки и деревни в сторону леса, то обратно. Туман никак не мог разойтись – курился над огородами, переплетался с заборами, сбивался в неровные облака среди верхушек деревьев. Солнце гоняло молодой полдень в его клубах, как мальчишки набитый шерстью кожаный мяч по траве. Неохотно, лениво белая пелена отодвигалась от небесного тепла.

После себя она оставляла мокрые следы на траве и потемневшие от влаги доски заборов. Где-то, говорили, был и дурной туман. Он мог ослепить и даже убить человека или любое другое живое существо, и от него оставалась ядовитая опарина на серой земле. В Лесовке таких не случалось. Хотя если вдруг проливался принесённый с запада плохой дождь, то некоторое время могла стоять водяная дымка, щипавшая глаза и кожу.

Над бывшими владениями Евсея туман, казалось, сгустился ещё больше, но он был совсем иного рода.
– Там, в подвале! – бросился Женька к Белобороду.
– Успокойся! – схватил тот его за плечи.
– Что там? – вопрошающе взглянул на парня Иван. Он сделал несколько шагов к лазу в подвал.
– Не ходи туда!! – заорал Женька. – Там… ( Читать дальше )

Для тех пяти человек, которые таки читают продолжающийся постъядерный роман "Лес", сегодня выкладываю примерную карту местности, где происходят события первых глав.
( Смотреть )

Лес дал – лес взял, говорили в деревне, когда кто-нибудь умирал.

Смерть наступала обычно – изъедающей тоскою нестерпимо вилась кругом, не торопясь взять в свои объятия, или как Вытень, приходила нежданно-негаданно. Ласковым майским вечером, в гремучую февральскую стужу, в жаркий летний праздник – являлась, когда хотела. Притворялась старостью, прикидывалась болезнью, сваливалась куском льда на голову, оборачивалась лютым зверем или дикой случайностью. Забирала и стариков и младенцев, и юных и зрелых. Лишала жизни и бестолковых и умных. По-босяцки, безропотно, со всеми была на "ты".

Привечание смерти было делом привычным и устоявшимся. Умершего или погибшего осматривал деревенский лекарь, после чего тело или останки относили в крестовницу – бревенчатую башенку с высоким крестом на макушке, некоторые называли её церковью. Там покойника заворачивали в саван, помещали на особый стол, обкладывали сосновыми или еловыми лапами и оставляли до третьего дня. В третий день был готов гроб – девственный, пахнущий древесной стружкой и смолой. Омыв и одев, усопшего клали туда. Его отпевал прибожник, все прощались с покойным – начиналась церемония похорон. Гроб с умершим провозили по главной улице под грустные звуки дудки и хватающую за самое сердце помиральную песню.

Кладбище располагалось по левую руку от южной дороги. Последнее прибежище уже было готово – вырытая в земле яма, по стенкам обложенная не очищенными от коры стволами сосен или берёз. Последний раз все обращали своё внимание к умершему. Гроб закрывали крышкой и заколачивали. Снова дудели в дудку, опускали гроб в могилу и засыпали его землёй.

На изголовье могилы обязательно сажали молодое деревце или куст (зимой временно втыкали палку). По древнему поверью, душа умершего после смерти переселялась в него и, питаясь земными соками, начинала новую жизнь в новом образе. Деревенское кладбище по этой причине было большим и сильно поросшим – стояло отдельным лесочком.
( Читать дальше )

Утром Семён отправился к воротам. К его удивлению, Тихон уже был там и о чём-то толковал с сонным привратником.
– А вот и ты! Отлично, я ж думал, что и верно – меня кинул и на севера подался! – увидел Тихон Семёна.
– Готов к походу? – спросил Семён, оглядывая торговца. На Тихоне была длинная кожаная накидка, спереди стянутая верёвочкой, с двумя большими карманами по бокам. Позади висел рюкзак.
– Всегда готов! – гаркнул Тихон и улыбнулся. Было удивительно, откуда в таком сухощавом человеке зародился такой мощный голос. Возможно, этому способствовала накидка, в которой Тихон был похож на ходячую трубу.

Семён снарядился лучше. Поверх привычной рубахи он надел сшитую из коровьих шкур куртку. Лёгкие штаны, подпоясанные ремешком, были заправлены в невысокие голенища сапог-кожанок. Русую стриженую голову прикрывала популярная среди охотников шапка, прозванная ими "собачкой" благодаря её характерной форме, наподобие собачьей морды. За плечами висели лук и колчан с запасом стрел, на всякий случай. Охотничья сумка давила ремнём на широкую грудь.

Едва солнце защекотало верхушки сосен, Семён и Тихон уже стояли на краю леса. Белые пары тумана маленькими облачками подымались среди деревьев и дышали на путников рассветной прохладой.
– Надо лесу поклониться, прежде чем войдём, – сказал Семён.
– Зачем?
– Ну, чтобы назад вернуться, чтобы Лес нас не забрал, леший не запутал.
– Суеверие, – хмыкнул Тихон.
Семён не стал спорить.
( Читать дальше )

– Кхе-кхе, – начал беседу старик. – Есть одно место интересное. Далеко отсюда, где-то в лесу, под землёй, за семью дверями запрятано. А двери то все железные – просто так внутрь не пробраться. Про него мой дед сказывал, когда я совсем малым был. Он там родился. Вот дед и говорил: кто найдёт это место, будет богат и счастлив. Если внутрь лазейку отыщет или двери открыть сумеет.
– Что же там такое? – спросил внимательный и грозный с виду, но с усталыми глазами, мужчина с короткой светлой бородой. Он сидел по другую сторону стола в расслабленной позе, откинувшись на мягкую спинку стула.
– Дед рассказывал, что там чего только нет! – продолжил старик. – Всё, что душа пожелает! Давно я о том месте думал. И, наконец, надумал. Короче говоря, Коля, хочу я его найти!
– Ну, так ищи, кто ж тебе мешает? – развёл руками Коля.
– Ты не понял! – воскликнул старик. – Я хочу, чтобы ты мне помог – как и я тебе тогда. Люди мне нужны, люди. Один я уже не справлюсь. Как никак, полтинник скоро стукнет. А ты староста всё-таки, фигура влиятельная и важная.
– Не знаю, Бухатыч. Это дело непростое. Всё понимаю, конечно, но людей своих я тебе дать не могу, – заговорил староста. – Скоро надо будет сено косить, потом урожай на полях убирать, в августе–сентябре картошка пойдёт, а там уже осень, и зима близко. А зимой какой толк куда-то идти? Да ещё и непонятно куда.
Старик провёл рукой по седой бороде.
– Как же непонятно куда?! Всё понятно!

Сказав это, Бухатыч достал из-под стола свой походный мешок. Немного порывшись в нём, старик вытащил небольшой свёрток. В развёрнутом виде это оказался кусок телячьей кожи с вложенным внутрь берестяным листом. На обоих виднелись различные знаки и чёрточки.
( Читать дальше )

Лес царственно возносился над землёй, мирно взирал на заполненное синевой и неровными кусками облаков небо, наблюдал за несущимися вниз стремительными лучами. Солнце пропитало воздух теплом, и он пробивал себе путь сквозь хвойные лапы, чтобы расползтись под сенью вековых деревьев, обогреть запрятанный под ними мир. То и дело яркий летний день вырывался на непокрытые кронами поляны, ударялся в дикие кусты боярышника и уносимый лёгким июньским ветром растворялся на согретых им изогнутых стволах берёзок.

Рои мелких мушек вились над лужицами воды, напоминавшими, что недавно прошёл дождь. Лес был наполнен разными звуками и запахами – он жил и цвёл, радуясь растущему лету. Звуки перемежались чистой природной тишиной, позволяющей ещё полнее окунуться в загадочный зелёный мир. Среди странного этого сочетания раздалось хлопанье крыльев. Средних размеров ворона опустилась на развесистую старую сосну, сунула клюв под крыло и занялась выискиванием блох.

Семён натянул тетиву, прицелился и пустил стрелу. Ворона яблоком свалилась на землю. Уж что-что, а стрелять Семён умел неплохо. Бабайка – лохматая собачонка с обвислыми чёрными ушами и белым хвостом, ловко подхватила пернатую воронью тушку и уже сидела у ног хозяина.

– Молодец, – Семён потрепал Бабайку за ухом. Та преданно посмотрела на него снизу вверх. Семён взял ворону, выдернул стрелу, а птицу бросил в мешок, где уже лежало три таких же. На сегодня охота была окончена.( Читать дальше )